Интервью

«В соседней камере надо пробивать головой следующую стену»

Ровно 30 лет назад была учреждена партия радикальных оппозиционеров — «Демократический Союз». О первом съезде, триколоре и о том, куда пошло общество в борьбе с режимом, один из основателей ДС Юлий Рыбаков — «Новой»

Этот материал вышел в № 62 от 15 июня 2018
ЧитатьЧитать номер
Политика

Павел Гутионтовобозреватель

8
 

Художник. Из семьи потомственных морских офицеров. Родители были незаконно репрессированы, так что родился он в Кемеровской области, в лагере для политзаключенных. При советской власти участвовал в диссидентском, правозащитном движении, в 1976 году за надпись на стене Государева бастиона Петропавловской крепости («Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков») осужден на шесть лет. В 1988-м КГБ возбудил против него последнее в стране уголовное дело по 70-й ст. УК (антисоветская пропаганда и агитация); следствие закончено не было, так как статью отменили. В 1990-м избран депутатом Ленсовета, после провала Августовского путча руководил опечатыванием Смольного. Депутат Государственной думы первого, второго и третьего созывов. Во время захвата басаевцами больницы в Буденновске участвовал в переговорах с террористами, остался в качестве заложника и гаранта выполнения договоренностей со стороны российского правительства. Вместе с Михаилом Молоствовым оказался среди немногих депутатов, сдавших служебную квартиру в Москве после завершения полномочий.

Фото: Интерпресс / ТАСС

— Ровно 30 лет назад был основан «Демократический Союз», у истоков которого Стояли и вы. Если попробовать написать «краткий курс истории партии», с чего бы он для вас начинался?

— Перед учредительным съездом Новодворская приехала в Питер создавать в городе ячейку. Собралось нас человек двадцать. Я, собственно, тогда первый раз ее увидел. Грузная женщина, в какой-то синей блузе, в очках с толстенными стеклами, никак не походила на вождя. Но стоило ей заговорить, все стало понятно, впечатление о «выпавшей из XIX века прекраснодушной тетушке» быстро рассеялось.

Новодворская произнесла страстную речь, смысл которой сводился к тому, что «соучастие в перестройке» — это союз с тюремщиком за благоустройство тюрьмы.

Такая постановка вопроса была мне по душе, но я все же сказал о своих сомнениях, о том, что наше требование полной смены строя может оказаться на руку противникам Горбачева. «Горбачев — такой же враг свободы, как и его мнимые оппоненты, — ответила Новодворская. — Надо во весь голос сказать правду и назвать палачей — палачами, а коммунизм — опасным бредом. И тогда народ воспрянет, скинет ярмо и сам выберет свой путь».

В этом вся Лера. Она была абсолютно бескомпромиссным и несгибаемым человеком, в этом была и сила ее, и слабость. Кстати сказать, с 87-го по 91-й год, то есть уже при Горбачеве, ее арестовывали 17 раз.

К моменту нашей встречи «перестройка» длилась уже три года, процесс, конечно, пошел. Но совершенно очевидно было и то, что он забуксовал, и очень серьезно. Да, можно было догадываться, что «у них», наверху, шли очень важные закулисные процессы. Но мы о них толком не знали и даже не представляли масштабов происходящего. В демократической среде было ощущение, что ничего не меняется, одна говорильня, и все больше появлялось недовольных тем, что ничего не происходит.

Вот тогда и возник «Демократический Союз», заслуга которого прежде всего в том, что мы показали обществу, что все можно говорить без экивоков и фиг в кармане и не бояться. Все, хватит!

— Но власть вы напугали сильно. Это, конечно, совпадение, но ОМОН был создан как раз синхронно с появлением вашей партии, и создавалось впечатление, что он долго ничем и никем, кроме вас, не занимался.

— Кто-то из коммунистов даже Горбачева на съезде обвинял в том, что он — «игрушка в руках «Демсоюза»». Это, конечно, смешно. Но наши ячейки были созданы в 64 городах Советского Союза. Наши издания выходили крохотными тиражами, но они — выходили и их читали. Газета «Призрак коммунизма», «Свободное слово», наше, питерское, «Учредительное собрание». Иногда их печатали на множительной технике из учреждений, где тайком ее использовали наши друзья, но в основном это был героический труд по способу шелкографии, которому научили нас активисты из польской «Солидарности».

— Что такое шелкография?

— Тонкая шелковая или капроновая ткань натягивалась на деревянную рамку и заливалась в темноте специальным раствором, высыхая, он создавал непроницаемую пленку. Затем через фотоувеличитель на нее проектировался негатив какого-либо текста, и ткань промывалась другим составом, который удалял частицы пленки там, где она была засвечена. Теперь в поставленной на просвет рамке можно было увидеть текст. Дальше в раму надо было вылить немного краски, а под нее подложить лист бумаги. Широким шпателем краска разравнивалась и протекала сквозь ткань в освобожденных от пленки местах. На бумаге появлялся текст, который еще надо было высушить. Помню, как вместе с Игорем Здором мы скрепками цепляем свежеотпечатанные листовки за веревки, натянутые по всей его квартире.

Позже нам удалось купить в Прибалтике допотопные, игольчатые принтеры, затем наладить связи с эстонской типографией, и к 90-му году ДС уже издавал более тридцати периодических изданий в 25 городах Союза общим тиражом в 100 тысяч экземпляров.

— Вернемся к учредительному съезду.

— Сначала он проходил в Москве. Но завершить там его не дали, и участники переместились на дачу Григорьянца (диссидент, бывший политзэк, издатель газеты «Гласность».П.Г.), в Кратово. Но слежка была плотная, и когда мы приехали, оказалось, дачка окружена, вскрыта, нас в нее не пустили. Но по дороге на станцию мы встретили местного депутата поселкового совета. Депутат посмотрел и спросил: а вы не из «Памяти»? Нет, не из «Памяти». Тогда я вам клуб открою. И открыл. Там, пока милиция не прибежала, мы и успели утвердить уставные документы. Но выборы политсовета уже проводили непосредственно на платформе.

Кстати, в первом съезде ДС принимал участие Жириновский. Он каким-то образом оказался в числе приглашенных, выступал. Но когда начали утверждать устав и он услышал, что мы за то, чтобы ликвидировать монополию КПСС, вскочил: давайте напишем, что мы поддерживаем КПСС, а на самом деле будем потихоньку ее разваливать. После чего ему просто указали на дверь и выгнали со съезда.

Вот такая с ним была история.

— Что было вашей первой заметной акцией?

— Мы добились разрешения провести общегородской митинг. Правда, нам для него предоставили стадион «Локомотив», в центре города, но маленький и незаметный. Нас там очень удобно было локализовать, чтоб никто нас не увидел. Мы вынуждены были согласиться, но стадион набился битком.

А дальше пошли регулярные выступления на улицах города. В Михайловском саду у Русского музея была организована так называемая «Вахта мира». Удалось договориться с районными властями, что там будет нечто вроде Гайд-парка. Но это же разрешили и националистам — в Румянцевском скверике.

— И вам действительно позволили говорить, что бог на душу положит?

— Практически да. И пока там собирались по 20–30 человек, власть это не особенно беспокоило. Но все, конечно, писалось, охранялось, фиксировалось.

— А вы пытались в избирательных кампаниях участвовать?

— Нет, в том-то все и дело. Изначально была установка, и Лера Новодворская ее отстаивала очень долго, что мы никоим образом не должны участвовать в видимости реформации этой власти. И у нее было достаточно много сторонников. Эта система нереформируема изнутри, считали они, она должна быть сметена — вся. И только после этого мы пойдем на выборы. А сейчас что мы будем делать в их Советах — разгребать дерьмо, которое они наворотили? Канализацию чинить, их систему улучшать, ответственность разделять? Нет уж, пусть они сами путаются и сами отвечают. А мы придем потом!

Лера ставила целью созыв Учредительного собрания. Но о том, какой легитимный орган его созовет, она не задумывалась. Это и привело ДС к расколу. Я был вынужден уйти.

— Пошли в Ленсовет.

— Меня зарегистрировали кандидатом и в Ленсовет, и в народные депутаты России. Один институт меня выдвинул. Но оказалось, численность коллектива недостаточна. Нашли рядом школу в том же Адмиралтейском районе. Учителя меня послушали и поддержали. Но тут проснулись чекисты, которые как-то ситуацию поначалу проворонили. Объяснили все директору школы, и тот написал заявление, что на собрании не было кворума.

Но я остался кандидатом в Ленсовет и стал депутатом.

— Это был удивительный Ленсовет!

— Да. Три четверти его составляли люди, заявившие себя демократами, чуть ли не либералами, на самом деле их, конечно, оказалось меньше, пусть две трети, но этого хватило, чтобы начать всерьез работать. И при этом оказалось, что это достаточно профессиональная команда. В Ленсовете, когда его структуры формировались, я предложил создать государственную комиссию по правам человека — первую в стране. Поначалу это воспринималось как нечто совсем непривычное. Спрашивали у меня, например, а где кончаются права человека? Я ответил: кончаются там, где начинаются права другого человека. В общем, с небольшим перевесом голосов комиссию создали, и я стал ее первым председателем, два с лишним года, пока систему Советов не распустили, там работал. И удалось нам довольно много сделать, тем более что в комиссию вошло полтора десятка депутатов. Кто-то занимался защитой прав верующих, кто-то детьми, тюремными проблемами. В общем, это была довольно эффективная работа.

А в 93-м мне предложили баллотироваться в Первую Государственную думу от «Демвыбора России». Тогда была очень напряженная кампания, много кандидатов, среди них очень достойные люди, в том числе и по моему округу.

— Вечный вопрос: сотрудничать с негодным режимом, чтобы улучшить его, или бескомпромиссно противостоять ему? Две позиции. Как повторял Горбачев, мы все в одной лодке, не надо ее раскачивать.

— Ну, это не столько Горбачев, сколько псевдолиберальная интеллигенция на кухнях. Мы неоднократно слышали упреки: не мешайте Горбачеву, ему лучше знать, он борется, а вы тут... А мешать надо было. Чтобы не отдавать Горбачева его противникам.

«Демсоюз» продолжал раскачивать эту самую лодку, будить народ, собственным примером доказывая, что можно — не бояться, надо требовать по максимуму. У нас в программе было записано, что мы создали партию не для того, чтобы перехватить власть у КПСС и править вместо нее. Мы создали партию для того, чтобы появилась возможность для создания других партий, и только в конкуренции между ними общество найдет разумную дорогу.

— По моим воспоминаниям, именно по отношению к «Демсоюзу» было впервые применено слово, до того в нашем политическом языке отсутствующее, — «экстремизм».

— При этом во всех документах ДС постоянно подчеркивалось, что мы принципиально против насилия в любой форме. И мы никогда не применим его. Тем не менее это не мешало нашим противникам обвинять нас во всех смертных грехах. Председатель городского комитета по культуре Баринова приходила к студентам и говорила, что

«Демсоюз» добивается ваших симпатий, а на самом деле уже готовится взрывать атомные электростанции, разбирать рельсы и убивать партийных функционеров.

Это было потом подхвачено и преподносилось как факт, даже «Правда», «главная газета страны», на эту тему отметилась.

— Но и по другую сторону баррикад отношение к вашей партии было, скажем так, неоднозначным. Могу признаться, однажды я процитировал в газете профессора Леонида Баткина, друга и соратника Сахарова, который несколько пренебрежительно отозвался о «Демократическом Союзе», назвав его «партией самопосадки». Мол, бегают люди по городу и ищут, где бы сесть хотя бы суток на пятнадцать.

— И тем не менее это ДС первым сформулировал положения, которые потом были взяты на вооружение всеми другими политическими партиями новой России. Но они, конечно, об этом благополучно забыли. Они брезгливо отмахивались: а, эта демшиза! Но именно эта демшиза и пробила брешь своей головой. И оказалась в другой камере. «И что ты будешь делать в соседней камере?» — спрашивает Ежи Лец. А я знаю. Пробивать следующую стену. Только так.

— Вас сколько раз задерживали?

— Меня — немного, три-четыре раза. И суток не давали, нет. Пытались, конечно, привозят в отделение, вызывают прямо туда судью, а мы, естественно, заявляем, что без адвоката не имеют права. Им приходилось нас отпускать и назначать суд на другое время. А в другое время мы не являлись. Они нас ловили. Иногда отлавливали, иногда нет. А по тогдашнему закону, если в течение месяца суд не состоялся, наказание не назначено, то все — поезд ушел. Вот месяц и надо было продержаться, не попасть им в руки.

Помню, самое большое событие, когда нас забрали большой группой, перед Первым Съездом народных депутатов, когда, несмотря на запрет, мы вышли к Казанскому собору. Тогда мы впервые — в центре города! — подняли триколор.

Там была забавная ситуация. У меня был флаг, большой, с древком, с ним бы нас, конечно, никуда не пустили. Так мы сделали древко свинчивающимся и все спрятали под длинным плащом. Приходим, все оцеплено. Но в другой стороне наши специально устроили бузу, и мы внутрь просочились. А там дружинники. Андрей Мазурмович, мой товарищ, им говорит: я с телевидения, помогите на памятник забраться. Те, недолго думая, его на памятник Кутузову и подкинули. На двухметровую высоту. Он протянул руку Лене Гусеву, затащил туда и его. А я снизу им — флаг, они древко свинчивают — и готово. Потом нас скрутили, понятно. В машины набили порядка ста человек. Развезли по разным отделениям. Но и тогда — обошлось.

— Все, что вы говорите, наталкивает на мысль, что власть вас всех тогда просто-напросто упустила. Не хватило ей жесткости, последовательности. Вас брали, а вы из отделений и тюрем тут же разбегались, как тараканы.

— Надо сказать, что питерская милиция, особенно по сравнению с московской, была весьма либеральной. Нас не били, как били в Москве дээсовцев у памятника Пушкину. У нас милиция вела себя по-другому. У меня есть фотография, как меня ведут как раз с той демонстрации у Казанского, аккуратно, под ручки, почтительно даже. Не так, как это сейчас происходит. Мало того, у нас милиция сама организовала митинг на Дворцовой под лозунгом: «Мы не хотим бороться с демократами, мы хотим бороться с преступниками». Коля Аржанников организовывал, тоже будущий депутат Думы, тогда майор.

— И много собралось?

— Много, несколько сот человек!

А насчет упустили… Да просто всем было уже ясно: ушло их время. Да и веди они себя жестче, что бы изменилось? Ничего. Процесс бы все равно пошел так, как он пошел. Хотя можно и предположить, что пошел он именно так, потому что кому-то это было очень нужно. Я, например, убежден, что очень многие процессы с виду демократические, регулировались спецслужбами, которым просто надоело быть служанкой партии и захотелось управлять страной самостоятельно. Они и дали нам сделать самую неблагодарную работу, а потом отодвинули в сторону.

— А была ли возможность воспользоваться результатами этой работы лучше, чем получилось у вас?

— Сегодня я вижу, что — нет. У нас не было другой страны, другого общества. Мы сделали, все вместе, очень большую и важную работу. Освободились от мифов и увидели себя такими, какие мы есть, со всеми нашими комплексами, слабостями, пороками. Со всем тем, что сделало нас такими за 70 лет советской власти и еще за 300 лет рабства до нее. Иными мы стать не могли. И вопрос не в том, где мы ошиблись в процессе освобождения, а в том, что делать дальше. И то чудовищное безобразие, которое мы видим сейчас вокруг, — что сейчас делать с ним? И у многих чешутся руки и тянутся руки к насилию. Этот режим становится все более жестким и наглым, и у многих чешутся руки. Но! Если мы сейчас прибегнем к силе, это и будет тем, что и нужно этому режиму. Чтобы оправдать себя и окончательно заковать общество. Делать им такой подарок было бы с нашей стороны неразумно. Да, людей, которым дорога свобода, пока немного. Но если нам сейчас удастся не рухнуть в фашизм, я надеюсь, следующее поколение уже будет свободным.

— С высоты сегодняшнего дня как бы вы оценили деятельность ДС?

— Мы были тем авангардом демократического движения, который резко поднял планку требований к «перестройке» и собственным примером показал и доказал, что с тем режимом можно бороться и побеждать. Общество в результате последовало за нами.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera